Александровская централка. Ст. Э. Буланжье. Часть 2.

Мне не случилось встретить здесь кого-нибудь из этих государственных пленников; они довольно редко находятся в Александровской тюрьме, и помещаются в ней лишь не надолго, в совершенно светлых и чистых камерах, в ожидании отсылки в Забайкалье, в Акатуевский и Алгачинский рудники Нерчинского округа, или на Каргу, в верховья Амура. Их не отправляют далее; страшный Сахалин предназначен для более опасных преступников.

Вот перечень арестантов Александровской тюрьмы за два последние года:

По роду преступлений:

По срокам

По возрастам:

По вероисповеданиям:

Среди всех личностей, из которых известное число – звери, самый любопытный тип представляют непомнящие родства (qui a oublic son nom). Этих молодцов считается несколько дюжин.

В течение всего года, и особенно зимой, когда голод выгоняет волков из леса, к начальнику тюрьмы то и дело являются оборванные бродяги и держат обыкновенно такую речь:

— Я пришел под арест.

— Это почему? Кто ты?

— Не знаю.

— Твое имя?

— Я забыл его.

— Паспорт?

— У меня нет его.

— Ты бродяга; ты бежал из тюрьмы. За что ты судился?

— Забыл.

Больше ничего не добьетесь, некоторые доставляют себе злобное удовольствие надувать правосудие: узнавши о преступлениях, виновные в которых не разысканы, они с легким сердцем принимают их на себя, с единственной целью взбудоражить следователей и доставить себе удовольствие покататься «на казенный счет». Их возят из города в город; обман, наконец, открывается, только немного поздно.

В этой александровской тюрьме, которая показалась мне образцовой, быстро проходят три часа. Затем мы идем в новую тюрьму недавно выстроенную главным инженером В. Сибири бароном Розеном, но еще необитаемую. Из старой тюрьмы ведет сюда дорога в 500 метров, в удивительном порядке содержимая арестантами и окаймленная тонкой (в 15 сантиметров ширины) полосой лигнита. На пути мы случайно встречаем телегу с мясом для арестантов, тут целый бык, отрезана только филейная часть. В разных местах стоят на часах солдаты в холщевых рубашках с заряженными ружьями; все они превосходные стрелки.

Шестьдесят рабочих, под присмотром 15 солдат, стоят красивый деревянный одноэтажный дом, где будет помещаться канцелярия начальника. Напротив тянется палисад их крепких бревен в пять метров вышины, связанных вместе с заостренными верхами; он имеет форму прямоугольника и разделяется на двое другим палисадом – направо для мужчин, налево – для женщин. В каждой половине по несколько деревянных, хорошо устроенных зданий, отделенных одно от другого, спальни на 125 чел. каждая, — четыре в мужском и одна в женском отделении; пекарни, прачечные, бани, места для отдыха. Честные люди были бы очень довольны таким помещением.

Прибавить ли, в дополнение к этому личному впечатлению, почти достоверные свидетельства многих поляков, сосланных за восстание 1863 г., потом прощенных и добровольно оставшихся на жительстве в Иркутской губернии, где пользуются всеми гражданскими правами, даже теми, которые дает потомственное дворянство? Все эти свидетельства одинаковы.

Порядки сибирской тюрьмы и каторги, вообще не заслуживают того дурного мнения, какое об них составлялось. Ни уголовные, ни политические преступники не подвергаются систематическому дурному обращению. В основе славянского характера лежит доброта; телесные наказания всегда составляют исключение; не в обычае даже подвергать заключенных чрезмерным работам.

— На Нерчинских рудниках, говорил мне один из этих поляков, я должен был разбивать серебросвинцовую руду. Знаете ли сколько давали мне ее на день? Одну шапку.

И, чтобы сохранить беспристрастие, он прибавил:

— Правда, некоторые чиновники позволяют себе лихоимство, особенно в отношении к продовольствию заключенных. Некоторых из этих несчастных, работавших в забайкальских рудниках, чтобы не умереть с голода, принуждены продавать свое платье; они называют это: съесть одежду. Их за это наказывают; они получают новую одежду (у каторжных нет собственной) и снова продают ее.

До Бога высоко, до Царя далеко, чтобы помешать этому лихоимству. Оно может вызывать беспорядки, и тогда тюрьма, цепи, кнут и даже виселица являются средствами усмирения. Но чаще эти волнения происходят от причин совершенно ничтожных. Нужно знать, что русский мужик, арестованный или свободный, раздражается чрезвычайно легко, когда голова его разгорячена водкой; тогда лучшие друзья дерутся на кулаках и даже на ножах. В одном Нижнеудинском округе, населением 60 т. жителей, статистика насчитывает до двухсот убийств в год, совершенных при этих условиях; я узнал это от врача, специально занятого вскрытием трупов, мне даже удалось присутствовать при этих операциях три раза, в продолжении восьмидневной поездки.

Но как могут быть пьяны арестанты? Это объясняется слабостью тюремных порядков, особенно в Восточной Сибири, где караул состоит не из регулярного войска, как в Западной Сибири и в Европейской России, а из казаков. Кажется, эти казаки первые избегают строгости правил, даже до того, что приносят заключенным водку в ружейных стволах.

В некоторые большие праздники, кажется, принято за правило, чтобы обыватели вскладчину посылали соседним заключенным провизию всякого рода, даже пироги и лакомства. «Не нужно ли говорят они, чтобы эти бедняки тоже позабавились? Почему бы и нет?» Я не умею выразить того удивления, которое внушает мне такая трогательная черта нравов.

Четыре часа. День быстро кончается. Когда мы возвращаемся на земскую квартиру, лошади, присланные к двум часам, уже распряжены, хозяин их потерял терпение и требует двойную плату за то чтобы снова запрячь их. Этот человек прав. Мы удовлетворяем его, и в 5 часов наш тарантас катится по прекрасной дороге в Иркутск, до которого 71 в. и две промежуточные станции. Усть-Балей и Урик. Смотритель первой станции, по моей подорожной, принимает меня за высокопревосходительство, — не за генерала ли Буланже? И дает нам своих лучших лошадей – с ямщиком, на шапке которого блестит парадная бляха. Мы скачем, сломя голову, по превосходной дороге. Если станционный смотритель примет вас за важную особу, — не выводите его из заблуждения.

Мы едем по плоскогорью, на сто метров выше ангарской долины. У наших ног облака тумана скрывают долину, тогда как неизвестно откуда доносятся до нас порывы теплого ветра. «Это без сомнения, Гоби», — говорит г. Лушников. В течение декабря этот теплый китайский ветер сгоняет снег с горных вершин и сбивает его в долинах (Гоби тут ни причем: теплый китайский ветер не более как легкомысленная легенда). Но вот, небо покрывается мрачными облаками, звезды исчезают, полная луна делается красной и мало по малу принимает вид тусклого фонаря. Мы приближаемся к пожару. Действительно, на следующей станции, писарь, заменяющий смотрителя, сообщил нам, что невдалеке горит лес. Молодец этот писарь! Представьте себе доброго маленького старичка в очках, который вдруг прерывает чтение моей подорожной и обращается ко мне на чистейшем французском языке: «Ах, м.г. как несчастлив! Теперь я получаю 7 руб. в месяц, а прежде был нотариусом в Москве; да в Москве, — и меня сослали за подлог в 200 руб., которого я не делал. Представьте, я, богатый нотариус, и 200 руб.! Но эксперты признали почерк моим, что делать?» — прибавил он, качая головой. Мы оставили ему в виде утешения бутылку водки, и он проводил нас до экипажа с знаками глубокой благодарности. Бедный старик!

В 11 часов мы приехали в Иркутск. Луна принимает свой натуральный цвет, и ночные сторожа, вооруженные деревянными колотушками, старательно производят шум, который не удаляет воров, но мешает спать обывателям.

(LaNouv. Revue).

Опубликовано 11 августа 1891 года.

Александровская централка. Ст. Э. Буланжье. Часть 1.

84

Видео

Нет Видео для отображения
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!
.